Вы наверное уже поняли, что я тихо и тайно обожаю Мишеля Фуко. Мне в нём нравится решительно всё. И манера держаться и свитерок и лысина.

В шестидесятые-семидесятые годы, в эпоху деструкции нарратива, торжества объебосов и освобождения философской мысли от таких обременительных вериг, как логика и обоснованность суждения, Фуко оставался рыцарем кристально ясного нарратива и тщательно проверенного факта. В некотором смысле он стоял, как Ступеня, пока горящая нефть хлестала с этажа на этаж. Слышал ли он при этом что-то необычное, я не в курсе. Но по некоторым признакам можно решить, что всё таки слышал.

У Фуко я почерпнул целую кучу принципов. Но сегодня я хочу рассказать только об одном из них. Я имею ввиду "принцип очевидности". Фуко полагал, что областью философского суждения должно оставаться пространство, наблюдаемое, что называется "простым глазом". Если для наблюдения чего-то нужны специальные приборы или навыки (например вычислительные), это что-то должно быть перемещено в пространство естественных наук. Объектом же внимания философии должно являться "очевидное небанальное". То есть то, что всегда находилось на виду у всех, но чего никто не замечал до того, как заметил философ.

Я стараюсь вести себя так же. То есть я всю свою жизнь пытаюсь начинать многочисленные разговоры о том, о чём почему-то не говорят. В юности я чаще поднимал табуированные темы, близкие к сексуальному и другому неприличному. Сейчас я чаще обращаюсь к темам "прозрачным". То есть к тем вещам и событиям, через которые люди смотрят на мир, не замечая их. "Прозрачные вещи" часто являются самой оптикой доминирующей точки зрения. И это очень "прозрачный" образ. Потому что линза в объективе фотоаппарата - это самая очевидная и материальная "прозрачная вещь".

Сегодня мне хотелось бы обратить ваше внимание на одну "оптическую иллюзию", буквально формирующую наш актуальный социальный и, не побоюсь этого слова, когнитивный ландшафт. Я говорю о само-разделение людей на “техников” и “гуманитариев”.

Бытует легенда о том, что человеческий ум пригоден либо к технической деятельности (к вычислениям, точным исследованиям, созданию и настройке механизмов) либо к деятельности гуманитарной (создание или же исследование нарратива, коммуникация, работа с естественным языком).

С точки зрения науки легенда эта - кристально чистая лажа. Никакой особенности, принципиально отличающей мозг программиста от мозга писателя, разумеется нет. Более того, и писательская работа и программизм - это работа с текстом. И там и там фразировки, логики, инкапсуляции, архитектуры. И там и там многослойная вложенная связность. И для той и для другой деятельности необходимы хорошо развитые зоны Вернике, Брока и височная угловая извилина. То бишь кодят и пишут технически очень схожие мозги.

Я как раз являюсь тем самым писателем, зарабатывающим на жизнь программированием. И я очень хорошо знаю о чём я говорю. Писателю начать писать код в разы проще, чем моряку, печнику, палачу или старику залезшему на каланчу. Однако принято считать, что кодер не может писать, а писатель кодить.


Эта искусственная пропасть между двумя крайне схожими сферами деятельности напоминает “неминуемую вражду двух братских народов”. Ну вы знаете, как это бывает. Близкие культуры всегда имеют что делить. И с писателями и программистами происходит нечто подобное, но гораздо менее очевидное.

Создаётся впечатление, что сами “творческие комьюнити” писателей и кодеров искусственно разводят свои идентичности. Примерно тем же способом, которым это когда-то делали лесные племена охотников-собирателей.

Среди кодеров является хорошим тоном не знать истории, говорить на странном уродливом арго, не уметь донести до руководства своих идей, не уметь написать внятного текста на естественном языке.

Среди писателей хорошим тоном в свою очередь будет работать в седьмом ворде. Не обновлять винду на протяжении десятка лет. Демонстративно не уметь считать, не иметь представления о физике и прочих естественных науках. Относиться к любому искусственному языку с брезгливым ужасом.

Я не знаю, насколько верно моё предположение, что эта “сепарация дарования” приводится в действие тем же механизмом, который двигает “трайбовую идентичность”. Эта гипотеза нуждается в доказательстве. Нужно проводить исследования, чтобы её доказать. Но определённая логика в этом есть.

Когда племя “отпочковывается” от материнскогого племени вследствии того, что материнское племя вырастает больше числа Данбара, а машин массового человекопользования ещё не изобретено, новому племени надо как можно быстрее сформировать оригинальную идентичность, которая будет по максимуму отлична от идентичности материнского племени. Так будет надёжнее. Чем больше отличий и абструкций между двумя родственными культурами возникнет, тем выше вероятность того, что новорожденное разнообразие таки выживет. Что две родственные культуры снова не сольются в одну.

Здесь следует отметить, что семья действует в согласии с базовым механизмов этого процесса расщепления, каким бы он ни был. В большинстве знакомых мне “кодерских” или же “писательских” семьях детей воспитывают в “трайбовом” ключе. То есть мнимый, искусственный признак “гуманитарности/технарности” усиливается в процессе воспитания ребёнка в семье соответствующими нарративами. Ребёнка буквально убеждают, что он пригоден только для гуманитарного или только для технического труда с младенчества.

Об этих семейных “стратегиях разделения” стоило бы написать отдельную книгу. Процесс создания разнообразия из единообразия с использованием исключительно инструментов повышения единообразия (поведенческие регуляции, подражание) - это один из самых ярких процессов в живой природе.

Ну и последнее, что мне хотелось бы показать - это то, каким образом общество становится бенефициаром такого рода разделения. Это очень хороший пример того, что я называют “авто-тоталиторизмом”.

В мире существует множество социальных стратегий, достойных стила рептилоидов с планеты Ниберу. Но в том-то и красота-магия ситуации. Никаких рептилоидов не существует. У этих тоталитарных стратегий вообще нет авторства. Они являются прямым следствием естественных процессов идущих в социальной толще. Например процесса тайбовой культурной инкапсуляции, описанного выше.

Выращенный в своей “культурной традиции” технарь тенденциозно не знает истории. Это позволяет ему сотрудничать с самым паскудным режимом, не испытывая угрызений совести. Технарь производит реальные машины и получает за это часто очень большие деньги. Однако деньги эти не становятся в его случае освобождающим инструментом. Во-первых потому что “технарское воспитание” выводит персону его получившую из исторического, а значит и политического дискурса.

Заметьте, что это собое историко-политическое невежество выгодно, как самому технарю (он может “искренне не понимать” на какую гниду он работает и это гарантирует ему максимально широкий спектр клиентов), так и обществу, которое может иметь услуги технаря, независимо от степени своей тоталитарности.

Лично мне, много и глубоко общавшемуся в технарской среде человеку, доводилось встречать образцы такой “дъявольской наивности” удивительно умных и развитых технарей, что я буквально убегал из курилки, держась за голову.

То бишь технарь делает вещи за хорошие деньги и полностью игнорит историко-политический контекст, потому что этот контекст мешает делать вещи за деньги. А что же гуманитарий?

Гуманитарий исследует и создаёт именно что историко-политический контекст. Однако деньги гуманитарию даёт то самое общество произвольной степени тоталитарности. Гуманитарий всегда “в курсе всего вранья”. Но он не станет кусать кормящую руку. А если станет, то быстро и незаметно сойдёт с гуманитарной сцены.

Технарь “рад не знать”, что происходит, а гуманитарий должен знать всё, но не должен использовать свои знания во вред обществу произвольной степени тоталитарности. По крайней мере он не должен этого делать, если планирует завтра что-то кушать.

Таким образом в мире отсутствует деятельная воля, способная что-то активно менять. Совершенно очевидно, что эта воля могла бы появиться, если бы возникла широкая и мощная страта техно-гуманитариев. Если бы писателей-программистов стало много.

Такие ребята не зависили бы от общественных даяний, зарабатывая продажей вещей. Они могли бы говорить о том о чём надо говорить людям, а не обществу. Однако доходы этих ребят были бы ниже, чем у “наивных технарей” (ведь обладая знаниями истории, они не имели бы морального права работать на всякую сволочь), а рупоры тише, чем у “ангажированных гуманитариев” (потому что кто их таких пустит к громким рупорам?). Именно поэтому количество ребят моего сорта так исчезающе мало.