Пляж, кибуц и метавселенная
Я сейчас попрошу оператора поснимать резвящуюся в волнах Женечку, а сам на этом жизнерадостном фоне задам Олегу Геннадьевичу ещё один волнующий меня вопрос.
Олег Геннадьевич, вы согласитесь ответить ещё на один вопрос, касающийся «порога хрупкости»?
Олег Батыгин: Конечно! С огромным удовольствием.
Стас Рыбкин: Во время нашей прошлой беседы вы объяснили нам, что актуальную цивилизацию ждёт прямо по курсу жутчайшая катастрофа. Но вы ни слова не сказали о том, как этой катастрофы можно избежать. Есть ли вообще такая возможность?
Олег Батыгин: Этот вопрос автоматически распадается на два. Первый вопрос — это «какие реалистичные шаги мы могли бы предпринять для того, чтобы отодвинуть наступление катастрофы?» Второй — «как в принципе можно реорганизовать цивилизацию, чтобы избежать в будущем наступления порога хрупкости?» Нужно понимать, что сама идея тотальной реорганизации жизни на планете в целях уменьшения её сложности и снижения уровня её централизации выглядит достаточно абсурдно.
Чтобы реорганизовать жизнь на всей Земле, необходим очень высокий уровень интеграции. Необходимо мировое правительство с абсолютной властью. При этом именно интеграция и есть главная причина неизбежного обрушения системы. То есть в обсуждаемом случае, чтобы получить хотя бы теоретическую возможность избавиться от дракона, нам непременно нужно его сначала себе завести.
Поэтому я всё же переформулирую второй вопрос, задав его так: «Каким образом должно быть устроено общество для того, чтобы порог хрупкости находился от него всегда достаточно далеко?»
В этом месте вступает в свои права некоторая «диалектика разумного замысла». Совершенно не важно, делается ли то, что происходит, по распоряжению каких-то сильно облечённых властью персонажей, или это просто спазмы и судороги огромного и ничего не сознающего цивилизационного слизевика, случайно свалившегося с ветки в горячее кострище.
Слизевики, к слову, весьма бошковитые chappies, несмотря на полнейшее отсутствие у них не только голов, но и вообще каких-либо органов. Слизевик — это одна огромная клетка со множеством ядер.
Японцы как-то разложили овсяные хлопья на карте окрестностей Токио — ровно в тех точках, где стоят города. И пустили туда плазмодий. Через сутки он вырастил между хлопьями сеть перемычек, почти в точности повторившую токийскую железную дорогу.
Ни один менеджер в этом мире не имеет достаточно сведений о работе системы, чтобы с полной ответственностью сказать про себя «я управляю». Менеджер — это просто data node. Он улавливает сигналы других информационных узлов, расположенных поблизости, и на их основе принимает какие-то решения.
Не то чтобы современный управленец действовал вовсе неосознанно. Нет. Он что-то там анализирует и даже делает какие-то выводы. Просто анализирует он катастрофически неполные данные. Выводы он делает при жесточайшем дефиците информации. Да и сроки для принятия взвешенного решения он всегда имеет недостаточные.
Сказанное относится к любому менеджеру в этом мире. От офис-менеджера рекламного агентства до президента североевропейского государства.
По мере приближения порога хрупкости вселенная станет защищать себя всё агрессивнее. Охотник будет суетливо бегать и обрывать всё менее опасные связи. Отрастающие новые связи будут более короткими и менее жадными.
Когда мировая экономическая сфера всё-таки лопнет и распадётся, она попытается собраться в несколько самодостаточных, меньших по объёму и сложности систем. Большие компании начнут сеять семена всё более самостоятельных дочерних предприятий.
Будут возникать многочисленные распределённые системы. С ними станут бороться системы централизованные. Эта борьба может оказаться очень разрушительной и в конечном счёте кровавой.
Такое агрессивное противостояние централизованной и распределённой стратегий, несомненно, только ускорит темп деструктивных изменений системы. Мы уже сейчас настолько близко к порогу хрупкости, что можем наблюдать некоторые разрушительные процессы.
Например, то, что принято в прессе называть «пандемией», привело к изоляции крупнейших экономик. Во всём мире вдруг ухудшилась проницаемость границ. Как для людей, так и для товаров. Возникает ощущение, что мировая экономика вдруг решила деглобализоваться. Но мы же понимаем, что для того, чтобы все страны беспрекословно выполнили решение о деглобализации экономики, необходима высочайшего уровня глобальная интеграция.
Или вот ещё один пример такого сорта судорог системы. Азиатские страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии менее социалистичны, чем страны Запада. Соцповестка не является там непреложным базисом принятия политического решения. Поэтому и спектр доступных действий там шире.
Развитые азиатские страны уже достаточно давно инвертировали некоторые социальные стратегии, характерные для стран Запада. Например, они организовали государственную поддержку малого бизнеса за счёт бизнеса большого.
На первый взгляд это выглядит многообещающе. Азиатский бизнес-ландшафт пестрит живыми и активными малыми хозяйствами.
Люди в благополучной части Азии охотно затевают новые бизнесы. Вдоль берегов снуют каботажные судёнышки. В городах растут кварталы медников, кожевников, электронщиков, художников. Всё это напоминает какое-то жизнерадостное, человеколюбивое, компьютеризированное средневековье.
Но трагедия в том, что малый бизнес на гидропонике государственного финансирования приобретает все те же проблемы, что и сращённый с государством большой бизнес. Его управление деградирует. Предприниматели берут многочисленные госкредиты, которые не собираются отдавать. Легко бросают неуспешные предприятия, поскольку им предложен исключительно мягкий механизм банкротства.
Если вы слегка углубитесь в девственный на вид лес, например в Центральном Таиланде, вы очень быстро наткнётесь на брошенные и поглощённые джунглями резорты и рестораны.
Центры азиатских городов постоянно смещаются. И предприниматели легко бросают обжитые бизнесы в прошлом, покинутом ныне центре городской жизни, и открывают их в новом сгустке активности. Города будто бы ползут по Земле, вслед за своими смещающимися центрами. Совершенно очевидно, что при этом возникают гигантские экономические потери. «Опасных связей» же стимулируемый малый бизнес порождает даже больше, просто потому, что в его ситуации присутствует много больше способных связываться между собой объектов.
Цивилизационный слизевик имеет своего рода иммунитет против порога хрупкости. Предоставленный самому себе, он, возможно, найдёт способы тактического противостояния опасным тенденциям. Однако на большом временном отрезке такого сорта противостояние обречено. Все «защитные спазмы» цивилизационного слизевика — это фактически конвертация здоровья его структуры в дополнительное время жизни.
Сильно отодвинуть «порог хрупкости» способен быстрый и мощный выход человечества в космос. Космическая экономика экспансивна и разомкнута. В космосе есть место для постройки совершенно новых бизнес-ландшафтов. Гигантские, обладающие могучей гравитацией средства можно вытащить из интенсивных многомерных спекуляций и бросить в относительно простое и понятное экстенсивное распространение цивилизации по Солнечной системе.
Интуитивно эта ситуация понимается просто. Пока первопоселенцы едут на своих фургонах по прерии, их жизнь рациональна, проста и естественна. Самогон, инцест и братоубийства начнутся после того, как они осядут кто где.
Однако и выход в космос только отодвигает порог хрупкости, а не решает его проблему полностью. Как только новые рубежи доступных человечеству территорий окажутся определены, снова вернутся интеграция, интенсификация, централизация, рост дурной сложности.
Думаю, что в этом месте удобно перейти ко второму вопросу. Каким образом должна быть обустроена цивилизация для того, чтобы порог хрупкости ей не грозил по крайней мере в ближайшем будущем? Тут мне видится всего два варианта. Первый — это виртуальное цивилизационное пространство. Метавселенная. «Матрица». Киберориентированный трансгуманизм и весь связанный с ним лютый хардкор. Вот только человеческие тела использовать, даже в качестве батареек, настоятельно не рекомендуется. В человеческих телах слишком много неопределённости.
Цивилизация, берущая от реального мира разве что немного электрического тока, кремния и металла, полностью избавлена от необходимости выращивать какие-то безумные архитектуры насыщенных неопределённостью связей. Вся связанная с неопределённостью деятельность такой цивилизации направлена только на поддержание в целостности компьютера-носителя и, возможно, его постепенное наращивание. Это простая, размеренная, прогнозируемая деятельность, с которой лучше всего справятся не слишком сложные роботы.
Внутри же компьютера цивилизация может выстраивать архитектуры буквально любой сложности. Поскольку количество неопределённости виртуальных связей, их жадность и даже агрессивность охотника можно произвольно менять в конфигах системы и каждого отдельного её модуля. Можно вообще настроить всё так, что связи внутри этой архитектуры не будут нести в себе неопределённости. Виртуальный мир вполне себе может быть идеальным. Именно поэтому я и не сторонник «гипотезы симуляции». Если мы живём в симуляции, зачем разработчик поместил в неё эту, обрекающую систему на коллапс, неопределённость?
Стас Рыбкин: Возможно, для разработчика коллапсы — просто закономерная часть работы системы.
Олег Батыгин: Кстати, да. Как периодическое уничтожение Зиона в уже упомянутой выше «Матрице». Вот, кстати, ещё одно потрясающее преимущество виртуальной цивилизационной машины. Её можно перезапускать, бэкапить и апгрейдить, когда вздумается.
Второй вариант устойчивой к порогу хрупкости цивилизации предполагается строить прямо в брутальной реальности.
Представьте себе, что Пол Пот и Грета Тунберг уснули на зелёной лужайке где-нибудь в горах Северного Вьетнама. Им приснился один сон на двоих. И в этом сне они увидели мир, идеально подходящий им обоим.
Как такой мир будет выглядеть? Во-первых, в нём не должно быть больших городов. Вот просто вообще ни одного. Это должен быть исключительно экологичный мир, в котором буквально все люди кормятся с земли, живут небольшими общинами и соблюдают толстенный свод сдерживающих прогресс предписаний.
Я человек в целом не злой, поэтому мне такого сорта реальность видится как планета, полностью покрытая множеством небольших сельских хозяйств, наподобие израильских кибуцев. Люди в этих крошечных посёлках живут совсем не плохо. Они едят отличную еду и пьют прекрасное вино. Они вольны предаваться самым изощрённым плотским утехам и создавать сияющие шедевры искусства. И мне хотелось бы надеяться, что такого сорта активность будет способна заменить обитателям описанного экологически оптимального мира высокую социальность и техническое творчество.
Дивная зелёная идиллия на деле должна представлять собой совершенно бесчеловечную диктатуру. Во-первых, людям в таком мире придётся запретить покидать места своего проживания. Иначе бродяги могут консолидироваться где-нибудь за горами и сотворить там новый большой город.
Во-вторых, подобное общество должно жесточайшим образом контролировать рождаемость. Если община слишком вырастет, потребуется больше еды, больше технологий, больше мозгов. Посёлок рискует переродиться в город.
Основной же задачей такой цивилизации будет перманентная технологическая самокастрация. Технологический рост означает рост сложности. А рост сложности приближает порог хрупкости.
Такого сорта идиллический, сладенький и зелёный мир с жесточайшей необходимостью окажется миром тотального контроля, в котором технических гениев станут травить, как чумных крыс. Причём травлей этой, видимо, придётся заниматься другим техническим гениям с промытыми особым образом мозгами. Выследить и уничтожить технического гения может только технический гений. У всех остальных для этого слишком мало технических возможностей.
О том, как практически осуществить такое общество, мне не очень хочется думать. Понятно, что тут в качестве камня преткновения выступает всё тот же «парадокс глобальной интеграции». Вся описанная конструкция нацелена на то, чтобы не допустить интеграции планетарного масштаба. При этом она требует непременного всепланетного контроля. А значит, планетарной интеграции.
Можно представить себе какие-то чипы, вживлённые в мозг организующей всю эту зелёную вакханалию бывшей научно-технической элиты… Заботливый SKYNET на базе актуального китайского IJOP… Но мне совершенно не хочется всего этого представлять.
Стас Рыбкин: Обе картинки выглядят совершенно несимпатично. Выходит, что «Мир Полудня» нам не светит. К звёздам мы не полетим…
Олег Батыгин: Это вы очень верно подметили. Гипотеза порога хрупкости полностью объясняет то, почему космос выглядит таким пустым. Самые умные цивилизации забрались в виртуальную реальность. Те, кто попроще, сидят в своих кибуцах. Им даже простые детекторные приёмники запрещено паять. Остальные же легли костьми на пороге хрупкости, и теперь их волосатые потомки ловят зубами крыс в радиоактивных пещерах.
Стас Рыбкин: Меня не перестаёт удивлять, что в таком прекрасном во всех отношениях месте мы без конца рассуждаем о настолько пугающих вещах.
Олег Батыгин: Мне кажется, что в этом есть некоторая закономерность. Чем светлее и безоблачнее окружающая реальность, тем более жуткие и пугающие сны лично мне обычно снятся. На острове, особенно в самом начале моей здешней жизни, мне постоянно снилась чудовищная жуть. Это прекратилось с началом всепланетного безобразия, которое мы наблюдаем в последнее время. Видимо, сон как-то компенсирует количество стресса, если оно опускается ниже привычного с рождения фона.
Стас Рыбкин: И действительно, с момента приезда я чувствую себя словно во сне. Этот сон то совершенно блажен, то, наоборот, пугает. Но равнодушным он не оставляет. Как вы думаете, Женечке тоже снятся здесь страшные сны?
Олег Батыгин: Вполне вероятно.
Стас Рыбкин: По ней это совершенно незаметно. Поглядите, чем они там заняты, на мелководье. Она подманила двух чёрных парней. И теперь парни делают для неё «мостик» из переплетённых рук, с которого она с визгом ныряет. Зрелище исключительно жизнерадостное и, одновременно, сексуальное. Нужно будет вырезать эти кадры и отправить их в TikTok. Впрочем, Женечка всегда успевает отправить в TikTok контент ещё до того, как я об этом подумаю.
Олег Батыгин: А чем занимается в вашей команде Женя, если не секрет?
Стас Рыбкин: Да какой уж тут секрет? Она по совместительству SMM-специалист и женское лицо канала. У неё очень развитый Instagram-аккаунт. Что-то около семи миллионов подписчиков. Мы возим её с собой. Женя таким образом получает интересный контент для своего Instagram и вместе с тем продвигает наш канал. Это скорее симбиоз, нежели сотрудничество. Мы не платим Женечке никакого жалованья. Мы только оплачиваем номера в гостиницах и транспортные расходы.
Олег Батыгин: Интересно. В современном мире личная свобода стала принимать весьма причудливые и вместе с тем странно «лёгкие» и естественные формы. Жалко, что всё это может скоро закончиться.
Стас Рыбкин: Ну может ещё и пронесёт.
Олег Батыгин: Это да. Нас с вами может и пронести. По крайней мере, я на это надеюсь.
Мне кажется чистым кощунством отвлекать Женю от купания. Давайте оставим её здесь, а сами перейдём к следующей точке экскурсии. Оператора, наверное, всё же придётся пригласить с нами. И попросите его захватить с собой переносной фонарь. В гроте может быть темновато.
Стас Рыбкин: А мы идём в грот? Под гору?
Олег Батыгин: Грот не слишком глубокий, живописный и достаточно уютный. Я там жил, пока не построил первый дом. В этом гроте мне и приснились самые жуткие сны. Просто потому, что это было, наверное, самое безмятежное время в моей жизни.
Я практически ни о чём серьёзном не думал тогда. Мой ум отдыхал. С утра я плавал. Потом физически трудился на строительстве вместе с рабочими. Потом, пока не село солнце, читал или рисовал. Вечером я ходил на перевал смотреть закат. Спускался в темноте. Купался перед сном и засыпал в этом гроте.
Рабочие спали в палатках. Они были местные, а местные отчего-то опасаются спать в пещерах, и вообще в естественных укрытиях. Думаю, что это связано с какими-то верованиями. Все местные верят в духов. Включая профессуру крупнейших здешних вузов…
Стас Рыбкин: Давайте тогда сейчас выключим на время камеру и перенесём необходимое оборудование к гроту. Свет, генератор и прочее.
Олег Батыгин: Давайте.