Мы с Дэл провели здесь, на острове, следующую пару исключительно счастливых и безмятежных месяцев. Я тогда практически не работал. Роберт и Алексей взяли на себя ведение островного хозяйства, дав мне возможность в полной мере насладиться семейной идиллией.
Но время шло, и Дэлфин всё чаще вспоминала о том, что ей хотелось бы представить меня своим родителям. Я решил превратить знакомство с родителями жены в отдельное приключение.

К тому времени у нас как раз хорошо пошли первые продажи “морского Wi-Fi”, и свободных денег оказалось неожиданно много. Я решил отправиться к прибрежному посёлку, в котором выросла Дэл, морем.

Я арендовал небольшую, но вполне океанскую парусную яхту. К кораблику прилагался капитан. Стоял самый конец ноября. В наших широтах только-только угомонились шторма. Мы отплыли от утреннего острова в сладком, тёплом и густом тумане. Я хорошо помню, как щемило моё сердце от ощущения, что наша с Дэлфин тропинка вновь соскользнула в сумрачную и ароматную долину несбывшегося.

Плавание случилось не слишком богатым событиями. Иногда мы встречали дельфинов. Иногда летучих рыб. Пару раз мы ночевали в палатке на суше.

На нашем пути лежало несколько островов. Я охотился с подводным ружьём среди коралловых рифов и подводных скал и жарил вечерами крупных Scaridae и Lutjanidae на совершенно пустых и пронзительно живописных пляжах. Ветер трепал пламя маленького костра, доводя до невыносимой почти остроты то особое ощущение приветливой бесприютности, которое можно испытать лишь на совершенно пустой земле.

Было множество океанских закатов. Огромных пологих волн. Ослепительного неба. Причудливых облаков. Был мультипликационный, ирреальный уют крошечной, тепло освещённой скорлупки посреди бескрайнего, сизого шевелящегося ночного пространства.

Помню, что на всём протяжении плавания мы постоянно слушали “Wallflower” Diana Krall. Я сидел со своим стареньким PocketBook в шезлонге на корме, на фоне бескрайнего океана, или наслаждался обществом Дэлфин. Мы очень много разговаривали тогда. У нас всё ещё оставалось полно необсуждённых тем.

Дней через десять наш кораблик бросил якорь в плоском и широком заливе. Однообразный сизый песчаный пляж уходил, насколько хватало глаз, в две стороны. Монотонный и пустой. Буйный лес начинался метрах в пятидесяти от кромки воды. Прямо перед нами на песке лежали длинные рыбацкие лодки и грудились одноэтажные, очень простые, красные и синие фанерные домики на сваях. Даже в сотне метров от берега пахло солёной рыбой и гнилой морской травой. Это и была деревня, в которой родилась Дэл.

“Знакомство с родителями” обернулось для меня достаточно утомительным мероприятием. В деревне никто, кроме детей школьного возраста, не говорил по-английски. Меня вели из одного места в другое. Что-то показывали. Что-то многословно объясняли. Я решительно ничего не понимал. Но улыбался и кивал.

Дэл сначала пыталась мне переводить бесконечный поток поздравлений и заверений в уважении, но скоро бросила это дело, увлечённая общением с родными, которых очень давно не видела.

Нам выделили просторный и относительно чистый домик для ночлега. Я чувствовал себя чем-то наподобие сильно уважаемой заморской шляпной картонки в этой пёстрой компании жизнерадостных, страстных, красивых и простых людей. В конце концов я сказал, что мне нужно срочно выйти на связь с клиентом, и спрятался на яхте. Вечером за мной прислали лодку. Семья организовала пир в нашу честь.

Пир проходил в специальном доме для всесемейных собраний. В большом дощатом строении без каких-либо окон, освещённом тремя голыми, вопиюще пыльными и засиженными мухами лампочками. Это место насквозь пропахло чем-то спиртным, тропическим потом, табаком, специфической едой и, как и всё в этой деревне, рыбой.
Весь пол в центре комнаты был заставлен разнообразной снедью и выпивкой. Пирующие сидели плотно друг к другу. По-турецки и на корточках. Дэлфин усадили между её родителями, а я оказался тесно зажат между двумя мускулистыми, чёрными, подвыпившими парнями. Из одежды на них были только джинсовые шорты.

Я, как на грех, надел мягкие льняные штаны. Мне почему-то показалось, что если естественная реакция моих чресел выдаст мой тайный интерес к моим соседям по застолью — это будет полный провал. Понятно, что я себе это придумал. Как выяснилось позже, любовные нравы этот маленький народец имел самые прогрессивные.

Чтобы, не дай Бог, не выдать своего интереса к стиснувшим меня с двух сторон юным оливковым телам, я стал пристально разглядывать интерьер помещения.

В комнате было много разного. В правом дальнем от меня углу располагался своего рода “музыкальный уголок”. Там лежала на низком самодельном столике очень старая инанга с вытертым ладонями нескольких поколений музыкантов лаком. За ней стояли бата, джембе и кпанлого. К стене были прикреплены вертикальные рейки с вбитыми гвоздями, на которых висели два ндонга, три валиха и множество кессингов, уду, систров и шекере.

Тогда я ещё не знал названий всех этих затейливых музыкальных инструментов. Я выучил их уже здесь, на острове. Родичи Дэл зарабатывали, в том числе музицируя на ярмарках и свадьбах. Это приносило ничтожные деньги, но доставляло им большое удовольствие. Плюс музыкантов часто бесплатно потчевали спиртным.

Практически весь этот “семейный ансамбль” сейчас перебрался к нам на остров. И вечером вы его непременно услышите. Чуть поодаль на стене висели два очень старых охотничьих ружья в отличном состоянии. Если бы родичи Дэл понимали ценность антикварного оружия, они легко могли бы выручить за каждое из этих ружей цену нового топового iMac.

Дальше висели картины. Их было много, и все они, несомненно, принадлежали кисти моей жены. Судя по некоторой ученической неуклюжести штриха и линии, то были очень ранние её работы. Впрочем, именно наивность придавала им особое острое обаяние. Я на миг крепко умилился, представив серьёзную, насупленную девочку-подростка, с самозабвенным упорством мажущую такое вот полотно. При правильной подаче этих картин им цены не было.

Наконец мой взгляд упал на отрезок стены, сплошь покрытый фотографиями. Самый большой групповой фотопортрет был вставлен в деревянную самодельную раму. И вот именно эта фотография изменила моё настроение так, что дела до юной плоти любого пола мне на весь оставшийся вечер не стало.

На фотографии под большим баньяном, в крупных световых пятнах собралась буквально вся семья. Всего на ней было человек тридцать. Первый ряд сидел на корточках. Второй стоял сзади. Односельчане образовывали будто бы два фланга вокруг центральной группы из четырёх человек.

В центре стояла девочка-подросток, угловатая и худая, в рваных джинсовых шортах. В ней не без труда угадывалась нынешняя Дэлфин.

Девочку обнимал за плечо сутулый, маргинально-интеллигентного вида чёрный мужчина в джинсах и майке, в очках и с бородкой. Внешне он чем-то напоминал известного исполнителя dub — Augustus Pablo.

В ногах у мужчины присела на корточки роскошная, очень тёмная дива в национальном платье. У неё была решительно шикарная по местным стандартам причёска. Тяжёлая и затейливая. Дама была очень curvy. Могуче, вопиюще женственна. Она казалась ощутимо моложе своего мужа.

То были отец и мать Дэл. Я с ними сегодня уже познакомился. И они на самом деле совершенно не были похожи на Дэл. Возможно, Дэл была таки приёмной дочерью.

Заставила меня покрыться холодным потом и внутренне закричать четвёртая фигура. Справа от царственной семьи с руками за спиной скромно стоял не кто иной, как тот самый толстый глубоководный экс-бандит с татуированными руками. Тот, который приходил на меня посмотреть в кабинет моего бывшего куратора. На фотографии он выглядел гораздо моложе. И он тогда ещё не был чудовищно жирным. Видимо, его полнота объяснялась каким-то прогрессирующим заболеванием.

На той фотографии черты его лица пока ещё не растеклись в желатинозную рыхлую маску, и можно было предположить, что он по происхождению скорее японец, нежели кореец.

Мне очень повезло, что Дэл в тот момент была от меня далеко и что она на меня не смотрела. То, что я был стиснут промеж нетрезвой родни, дало мне время прийти в себя. Если бы Дэл была у меня тогда в свободном доступе, весьма вероятно, что я сразу же оскорбил бы её чудовищными подозрениями, и очень вероятно, что мы бы после этого расстались.

Дэл — очень гордое существо. И достаточно вспыльчивое. Кроме того, она весьма склонна принимать быстрые и необратимые решения. У этой дочери предводителя нищих рыбаков вообще оказалось неожиданно много свойств, обычно сопровождающих привычку к власти и достатку.

А теперь давайте войдём наконец в грот. Всё, что нужно для правильного понимания пещерной инсталляции, вы уже услышали.

Стас Рыбкин: Давайте. Сейчас нам придётся разобрать штатив и снять камеру, потому что вход в пещеру достаточно узкий. Снова встретимся мы внутри. В пещере уже смонтирован свет и там работает генератор. Генератор достаточно шумный, а пещера гулкая. Поэтому я включу на микрофоне сильный шумодав. Наши голоса от этого могут слегка измениться.

Олег Батыгин: Сейчас я как-то недоумеваю, почему я так и не удосужился провести в пещеру электричество?

Стас Рыбкин: А вы думаете, стоит это сделать? Всё же грот со святилищем — очень архаичный объект…

Олег Батыгин: Да. Наверное, вы правы. Электрический свет убьёт половину очарования этого места.
…………………………….

Стас Рыбкин: Мы в гроте. Перед нами в свете фонаря расположен большой каменный алтарь. На нём множество подношений. Эти подношения теперь носят отчётливый мужской характер. На алтаре видна коробка хороших сигар, стоит бутылка виски. Лежат несколько достаточно старых мужских журналов. Тут же мы видим несколько игрушечных автомобильчиков. Очень дорогие марки машин. Mercedes, Aston Martin, Lamborghini, Bentley… Рядом целая коллекция фарфоровых девушек… И о, Боже! Пистолет! Он настоящий?

Олег Батыгин: Нет. Настоящий пистолет я им класть сюда не разрешил. Это пластиковая имитация.

Стас Рыбкин: Давайте теперь посмотрим на вертикально стоящий над алтарём камень. Правильно ли я понимаю, что на этом камне находятся атрибуты божества, которому посвящено это капище? Живого божества…

Олег Батыгин: Совершенно верно. Родичи Дэл считают мужчину, представившегося сотрудником благотворительного фонда и многие годы помогавшего ей и её семье, воплощением того самого морского божества, которого мы с вами договорились называть Олокуном. Как вы видите, я написал здесь несколько корейских знаков хангылем. Вы помните, что представился этот человек как Бёнг Мин. Существует распространённое корейское имя Бёнгмин (병민). Оно означает Меняющий Мир. Звучит очень символично. Собственно, эти знаки я тут и написал, подобающей синей фосфорической краской.

Стас Рыбкин: Знаки выглядят исключительно загадочно, и я уверен, что они впечатляют приобщённых.

Олег Батыгин: Точно. Знаки очень понравились. Если вы специально присмотритесь, вы увидите, что многие здесь размещают их на женских украшениях, одежде, на стенах домов и даже делают шрамовые татуировки такой формы.

Стас Рыбкин: Мы наблюдаем рождение новой религии?

Олег Батыгин: Ну что вы! Это очень старая религия. Культ всемогущего морского царя и его порождающей успех и богатство дочери, вероятно, старше, чем культ Аннунаков. Согласно верованиям родичей Дэл, морские deities имеют привычку выходить на сушу, чтобы “всё поправить”, в случае необходимости. Иногда они выбираются из пучины и просто для развлечения.

В своём естественном виде морской царь и его дочь выглядят как отъявленные чудовища глубин. Что-то среднее между морскими змеями и причудливыми, многолучевыми иглокожими. Дэл рисует таких во множестве. Одного из них вы видели в качестве декоративной фрески на стене нашей гостиной.

Потому мистические властелины моря обычно путешествуют по суше, вселяясь в тела людей. Интересно, что тела людей от этого меняются. И если Адже даёт своей носительнице высокий рост, физическую силу, отменное здоровье и редкое везение, то Олокун медленно убивает своего носителя. Он делает это не намеренно. Просто так уж он устроен. Возможно, именно поэтому, словно извиняясь, Олокун наделяет одержимого им человека совершенно невероятным могуществом. Он делает его способным буквально менять мир.

Стас Рыбкин: Всё это звучит пугающе связно. Мозаика собирается… Но не может же так быть, чтобы все эти древние сказки оказались правдой?

Олег Батыгин: Сам я не верю в сказки. Но я люблю хороший нарратив. И я предпочитаю не стреноживать свой ум. Помните, как мне оказалось достаточным позволить себе поверить в телепатию, для того чтобы разрешить загадку “ангелической синергии”?

Стас Рыбкин: Да. Отлично помню. А эту загадку вам тоже удалось разрешить?

Олег Батыгин: Эта загадка такого сорта, что решением её является понимание того, что никакой загадки тут и нет вовсе… В тот момент, когда я увидел фотографию Бёнг Мина, Дэлфин и её семьи, я первым делом впал в самую токсичную паранойю. Я предположил, что корейский гангстер был настолько циничен и бездушен, что приставил ко мне Дэл. Заплатил ей за самое мерзкое, что может существовать в мире. За имитацию любви…

Однако чем дольше я сидел, обливаясь холодным потом, в развесёлом семейном кругу, тем более нелепыми и неуместными казались мне мои подозрения.

Начнём с того, что Дэл и пальцем не пошевелила, чтобы со мной познакомиться. Это я подошёл к ней. Это я звонил ей каждое утро с предложением провести новый день вместе. Это я сделал ей предложение. Дэлфин только соглашалась.

Дэл приехала в Эллу за неделю до меня. Перед тем, как отправиться в Эллу, я планировал сначала зарулить к водопаду Дунхинда. Если бы я следовал этому плану, мы бы с Дэл разминулись. Я поехал сразу в Эллу просто потому, что старый друг предложил мне билет на поезд по половинной цене. Вы знаете, что творится с железнодорожными билетами в направлении Канди-Элла? Это полный кошмар. Они выкупаются спекулянтами за месяц. Особенно в высокий сезон. Этот железнодорожный маршрут — важный туристический аттракцион. Он невероятно живописен.

Если я подозревал Дэл, то я должен был подозревать ещё великое множество общавшихся со мной тогда друзей и знакомых. Например, предложившего мне билет на поезд друга из Канди.

Наша встреча с Дэл была несомненным совпадением. Просто девушке, которой всегда необычно везло, повезло ещё раз. Не менее странным образом, чем раньше. Но и не более…

Стас Рыбкин: Правильно ли я понимаю, что вот эта вот большая групповая фотография под куском органического стекла и есть та самая, что произвела на вас столь сильное впечатление?

Олег Батыгин: Да. Это она. Единственное научно доказанное изображение Бёнг Мина в полный рост. Под ней портрет Олокуна авторства Дэл. Его, так сказать, исконный, подводный вид. В этом ракурсе Олокун похож на цветной причудливый кактус. Ещё ниже на пюпитре стоит журнал с изображением кисти руки, который я купил в сеульском 7-Eleven.

Ну и очки. Это те самые очки, через которые я увидал кисть Бёнг Мина на журнальной обложке. Эти очки — действующая святыня. Считается, что через них можно увидеть “след” Бёнг Мина.

Последователи культа верят, что Бёнг Мин единственный знает, куда идёт наш мир. Точнее, мир идёт туда, куда идёт Повелитель Океана. А значит, если ты видишь “след” Бёнг Мина, ты видишь направление изменения всех вещей.

Когда культист в замешательстве и не может принять решение, он надевает эти очки, замечает то, чего не видел раньше, и понимает, что ему делать дальше.

Стас Рыбкин: Ужасно интересно! А можно я попробую? В смысле, можно мне надеть эти очки?

Олег Батыгин: Конечно. Для того они здесь и лежат…

Стас Рыбкин: (надевает очки) Так… Что же я замечу? О… Я заметил надгробие. Раньше я его не замечал.

Олег Батыгин: Странно, что вы сразу не заметили этот маленький памятник. Он совершенно на виду.

Стас Рыбкин: Да. Мне это тоже кажется странным. И, признаться, я немного напуган.

Олег Батыгин: Пугаться тут решительно нечего. Думаю, что именно это надгробие символизирует смерть в самую последнюю очередь.

Стас Рыбкин: Вы всё же склонны прислушиваться к этому странному оракулу?

Олег Батыгин: Мне очень трудно поверить в магическую силу купленных в 7-Eleven очков. Но человеческий ум — это машина для создания предсказаний. Очки могли быть просто поводом, которым ваш ум воспользовался, чтобы что-то вам сообщить.

Стас Рыбкин: Мой ум воспользовался этим поводом, чтобы меня напугать... А кто здесь похоронен, если не секрет?

Олег Батыгин: Это могила Оливии. Дэл пригласила Оливию на остров ещё в первый свой здешний год. Оливия продолжала страдать от невыносимого одиночества и, конечно, с радостью приняла приглашение.

Оливия умерла полтора года назад. У неё была опухоль в мозге, которую она категорически отказывалась удалять. Опухоль вызывала у неё видения. И Оливия не смогла решиться расстаться с ними. Это пока что единственная могила на нашем острове.

Я думаю, что Оливия была счастлива здесь. Родичи Дэл почитали её как Олосу, жену Олокуна. В отличие от грозного океанского бога, Олокуна, Олоса заправляет тихими и приветливыми лагунами и бухтами. Она — мягкая улыбка моря. Олоса нагоняет уловы, одаривает жемчугом, спасает тонущих.

В качестве столика для подношений мы с Дэл поставили тут этюдник Оливии. Вы видите на нём бокал белого сухого вина, который никогда не пустеет, и тёмную розу в стеклянном кувшинчике. Оливия привезла на остров розы. Около надгробья множество раковин, иглокожих и прочих “морских цветов”…

Оливия завещала своё состояние Дэлфин. Так что теперь дочь рыбака владеет деньгами, на которые могла бы купить точно такой же остров.

Стас Рыбкин: Очень красивая, добрая и печальная история. Однако одновременное и независимое присутствие Бёнг Мина в вашей жизни и в жизни Дэл мне кажется как минимум удивительным совпадением.

Олег Батыгин: Любое действительно масштабное совпадение выглядит достаточно невероятным. Однако оно выглядит таким, только если мы рассматриваем его в тривиальной системе вероятностей.

То есть мы видим несколько совершившихся событий, которые имели очень мало шансов случиться с любым заурядным компонентом системы. Но разве Охотник — это заурядный компонент? Охотник самим своим существованием влияет на количество неопределённости в системе. То есть он управляет той самой вероятностью, которой недостаёт для того, чтобы это масштабное совпадение выглядело естественно.

В какой-то момент я очень крепко устыдился своих подозрений в отношении Дэл. И тогда же меня буквально пронзила одна простая мысль. Я привык относиться к Бёнг Мину негативно. Но что было тому причиной? Утренний испуг, который вызвал хамоватый тон моего куратора, наложившийся на постканнабиноидный мандраж. Отталкивающая внешность Бёнг Мина. Гангстерские татуировки на его пальцах. Всё.

Ни одна из перечисленных причин не даёт мне действительного повода считать Бёнг Мина дурным человеком. Напугал меня, как я и сказал, не он. Он просто на меня посмотрел и молча ушёл. А потом он взял да и выполнил моё чудовищно дорогое пожелание. Исполнил мою детскую мечту.

По сути, Бёнг Мин — мой благодетель. Конечно, я и заплатил за оказанное им содействие некоторую цену. Но в сравнении с тем, что сделал для меня Бёнг Мин, цена эта совершенно ничтожна.

Отталкивающая внешность Бёнг Мина, судя по всему, была вовсе не следствием излишеств. Скорее всего, он страдал от какой-то жуткой, прогрессирующей болезни. И весьма вероятно, что болезнь была как-то связана с его особыми свойствами.

А если он на самом деле Охотник, он должен работать с “опасными связями”. А как проще всего эти опасные связи обнаружить? Конечно же, глубоко погрузиться в международное криминальное сообщество. Отсюда и его татуировки.

Плохо думать о Бёнг Мине меня заставило и социальное предубеждение. Я по дефолту отношусь к высокопоставленным менеджерам не очень хорошо. Однако я отлично знаю, что и среди них попадаются исключительно яркие и благородные люди. Например, мой друг — “тёмный корпоративный ангел”, о котором я рассказывал вам вчера.

Когда мне стало стыдно перед Дэл за мои подозрения, я пересмотрел и своё отношение к Бёнг Мину. Тогда и “людоедская” гипотеза происхождения нашей общины перестала лидировать среди моих предположений.

Понятно, что образ Охотника вырос из моей компьютерной модели. На самом же деле мы не знаем, кто такой или что такое Бёнг Мин. Однако Охотник — моё изобретение, и я волен дать настолько обобщённое определение Охотнику, что оно распространится в том числе и на Бёнг Мина.

В любой системе высокой сложности существуют “нестандартные компоненты”. То есть элементы, на которые возложена особая функция. Вот таким “нестандартным компонентом” и является Бёнг Мин. А теперь представьте себе, что таких “нестандартных компонентов” в системе много. Их на несколько порядков меньше, чем компонентов обычных. Но тем не менее их немало. Весьма вероятно, что такие компоненты будут сосуществовать в некотором специальном “вероятностном пространстве”. То есть случай будет работать для них не так, как для других компонентов системы.

В этом есть логика. Редкие компоненты системы должны обладать большей неуязвимостью, нежели распространённые.

“Нестандартные компоненты” должны сильно отличаться друг от друга и от всех остальных. Каждый нестандартный компонент выполняет свою специальную функцию. Он заточен под неё. И это обусловливает его отличия.

Стас Рыбкин: Правильно ли я понял, что “нестандартными компонентами” системы являетесь в том числе и вы с Дэлфин?

Олег Батыгин: Совершенно верно. И Дэлфин, и Оливия, и даже ничтожный я. Все мы того или иного рода “нестандартные компоненты” системы.

И тут я задал себе вопрос. Вот я, “нестандартный компонент”. И что я такого “нестандартного” чувствую? Ощущаю ли я сам эту свою “нестандартность” хоть каким-то способом? Мне немного сильнее, чем всем окружающим, нравятся каннабис и программирование. Я больше других читаю всяких заумных книг. У меня достаточно специфическая, хотя и не выходящая из ряда вон, сексуальность. Вот и все мои особенности.

Я расспросил Дэл. Она тоже не ощущала никакой своей особости. У неё присутствовала развитая “художественная самоидентификация”. Она с детства привыкла воображать себя принцессой морской. Она много лет выдумывала и зарисовывала мир могущественных подводных существ. Но она отдавала себе отчёт в том, что всё это просто огромная и тщательно проработанная фантазия.

Единственное, что удивляло Дэл в себе самой, — это её странное парадоксальное везение.

И тут меня осенило. Единственное на самом деле необычное во мне, в Дэл и, весьма вероятно, что и в Бёнг Мине, — это не то, что мы собой представляем, а то, что с нами происходит.

То есть с позиции самого “нестандартного компонента” он сам ничем не отличается от других. Бёнг Мин был могущественным и скорее всего криминализированным управленцем, склонным к ярким, парадоксальным решениям. Возможно, что также он был склонен к специфической, отчаянной форме меценатства. Возможно, что именно в рамках такого рода меценатства мы с Дэл и получили то, что мы получили.

Весьма вероятно, что Бёнг Мина сделала благотворителем его болезнь. Такое случается. Умирающие могущественные люди иногда спешат сделать перед своим концом что-то прекрасное.

То есть, возможно, что для себя самого Бёнг Мин не был ничем экстраординарным. Он не ощущал себя ни Олокуном, ни Охотником. Скорее всего, он чувствовал себя обычным очень богатым и очень больным бывшим гангстером, стремящимся употребить свои деньги и власть на что-то обладающее хотя бы минимальным смыслом.

Со мной произошло “редкое событие”. И в результате меня словно бы “всосало” в вероятностное пространство, в котором обитают “нестандартные компоненты”. И это загадочное “вероятностное надмирье” оказалось много теснее большого мира, в котором живёт несколько миллиардов людей. Так что в том, что я всё время встречаю одни и те же лица, нет ничего удивительного.

Я привык к характерному для этого пространства вероятностному полю. Научился действовать в духе “нестандартных компонентов”. И в конечном счёте я стал одним из них. Я стал достаточно радикально менять некоторую часть мира. То есть в известном смысле я сделался продолжением Бёнг Мина.

Стас Рыбкин: Если же рассматривать всё это в рамках африканской мистагогической интерпретации, вы просто породнились с богами.

Олег Батыгин: Точно. Я именно что с ними “породнился”. Но моя человеческая природа не стала другой от этого. Редкое событие втянуло меня в “надмирную” вероятностную флюктуацию. И я теперь живу в поле особого “божественного случая”, однако никаких сверхспособностей я при этом не приобрёл. Ну разве что я получил немного денег и свободного времени для реализации своих инженерных проектов.

Помните, я говорил вам, что моя роль во всей этой свистопляске совсем не значительна. Я всего лишь зять Олокуна. Хороший, любящий, но таки смертный муж, которому хозяин Океана согласился отдать свою горячо любимую дочь.

Стас Рыбкин: То есть всё происходящее происходит где-то на стыке интересов ультрасовременных корпоративных “ангелов” и “богов” и безумно древних африканских мистических сущностей…

Олег Батыгин: Точно. И самый яркий, самый запоминающийся из этих персонажей — одновременно и корпоративный, и мистический деятель. С другой стороны, “корпоративная гипотеза” и “мистическая интерпретация” — это не более чем нарративы, рассказывающие нам по сути одну и ту же историю. Две культурные традиции порождают два непохожих объяснительных паттерна, описывающих одно и то же явление.

“Великолепная Семёрка” была создана как изложение сюжета “Семи Самураев” Куросавы в пространстве традиционного вестерна.

Квантовая механика у нас одна. А вот её интерпретаций чёртова прорва. И африканский мистический нарратив на мой вкус не так уж и плох. Он отработан веками. Отлично запоминается. И в его рамках легко и удобно рассуждать.

Я думаю, что всякий FTB является обитателем упомянутого “надмирного вероятностного пространства”. Обычно он попадает туда в силу какого-то особого, редкого события. И мне видится, что для FTB достаточно опасно это пространство покидать. Стоит ему снова попасть в обычный, человеческий мир, как с ним сразу же случатся все накопившиеся за время, проведённое в “надмирье”, неприятности. И это ещё один повод для вас не уплывать завтра с острова.

Стас Рыбкин: Ну я же не FTB.

Олег Батыгин: Почему вы так решили?

Стас Рыбкин: Гм… Это неожиданный вопрос… Мне ужасно хочется стать FTB. И мне совершенно не хочется уплывать с острова. Однако, если я не вернусь в Москву к обещанному сроку, я не просто потеряю очень крупную сумму денег. Я ещё и подведу людей, которым я многим обязан.

Олег Батыгин: Понимаю. Однако известная опасность с высокой вероятностью может оказаться гораздо менее страшна, нежели опасность, таящаяся до поры в неизвестности. В любом случае у вас пока что есть время поразмыслить.

Стас Рыбкин: Да. Теперь история полностью сложилась во всей своей странности и во всём своём океаническом масштабе. Осталось только извлечь из этой басни правильную мораль.

Олег Батыгин: С моралью тут всё сравнительно несложно. Мы построили стремительно приближающуюся к порогу хрупкости цивилизацию. Мы построили этот уютный и красивый райский посёлок. И сегодня вечером нас ждёт “Robinzon Party”.