Для моего поколения поэзия Олега Пащенко явление знаковое. Он появился в литературном пространстве 90х очень рано, и оказался как-то сразу очень хорош.

Мы все в то время только учились писать, а он чудесным образом уже умел. Круг, знавший тогда поэзию Олега, возможно был совсем не велик. Но авторитет Пащенко в этом кругу был циклопичен. Я до сих пор считаю, что тексты которые он делал тогда - это сияющие, кристаллически правильные, прозрачные шедевры. Такие шедевры в принципе никогда не превосходятся. В первую очередь потому что условия для возникновения чего-то подобного складываются крайне редко

Эти тексты выделялись на общем фоне экспрессивной, но мутной лирики того времени, своей отчётливостью, ясностью месседжа и отточенностью фразы. Большинство пишущих людей тогда тем или иным способом разрывало отношения с советским взглядом на художество. Это почти всегда выражалось в некоторой неясности и необязательности приёма и месседжа. Для Пащенко такого конфликта будто-то бы не существовало. Он был всегда холоден, ясен, прозрачен, отчётлив и рассудителен. Возможно поэтому его тут же растащили на цитаты.

Вообще поэзия Олега - это в первую очередь поэзия фразы, а потом ещё какая-то. С тех самых времён я использую в быту и на работе множество его фраз; “московский город”, “несёт к себе в норку, несёт и несёт...”, “я лягу в яму, стану думать…”, “светло и страшно, неестественно и чисто”, “как хочется везде бывать, везде”, “осень дело ржавое, кривое” и много-много других красивых, выразительных и очень запоминающихся фраз.

Тогда был в большой моде панк и разного рода dark. Может быть это стало причиной того, что Олег сильно старался привнести в своё творчество и в свой образ “тёмной стороны”. То есть он писал тревожно и страшновато, одевался в черно-белое и всячески старался показать, что ему всё вокруг не слишком нравится, да и сам он себя не очень-то хорошо чувствует. Помнится что я тогда ему не верил. Не знаю как остальные. Креп, известь и сажа насаждаемой им атмосферы были слишком artistic и sophisticated. Не знаю, как обстояли дела на самом деле, но мне представлялось, что всё это был глянцевый нуар. Дорогие эмоциональные доспехи необычно успешного молодого человека уверенно идущего через нищую и опасную эпоху.

Прошло много лет. Всё это время Олег практически молчал. И вот появилась новая книга. Я имею ввиду “Мне не очень”. Я прочёл её. Могу честно признаться, что читал добрых три дня. Для сравнения первую его книгу, “Узелковое письмо” я проглотил за час… Так вот, я прочёл книгу, и я понял, что я поверил. Поверил в ту самую “тёмную сторону” о которой Олег говорил с отрочества. Поверил в то, что ему на самом деле нехорошо, если, конечно, откровенно не паршиво. Теперь мне кажется, что драпированный в креп глянцевый юберменш 90х был продуктом чьего-то воображения. А вот обитатель актуальной книги - это живой, настоящий, тёплый, слабый и страдающий человек. Обитателя этой книги жалко. За него обидно и больно. Ему сочувствуешь.

Видимо я совершил грех смешения лирического субъекта и автора. Я должен реабилитироваться. А именно, остановиться на приёмах, которыми Олег добился “вочеловечивания” ирреального существа, обитавшего в его первой книге. С фразой, стержнем поэтики Олега, всё по прежнему хорошо. Фраза в этой книге столь же крепка, отчётлива и красива, как и в предыдущей: ”вскачь по холодным асфальтам”, “100 килотонн кислородного снега”, “пять утра, пять чуланчиков”, “из говна, фенотропила, коньяка и палок”, “его кунг-фу лучше, чем ты” ..

Однако сопряжение фраз стало гораздо более сложным. У раннего Пащенко отдельные фразы соединялись между собой, как детали красивого, остроумного и тщательно проработанного механизма. В обсуждаемую книжку странным образом попали несколько очень ранних текстов Олега. По крайней мере в том, что я слышал один из них на каком-то его выступлении в конце 90х у меня нет ни малейшего сомнения. Давайте посмотрим, как сопрягаются отдельные фразы в этом тексте:

Вышел август из тумана,
вынул осень из кармана,

Это первая фраза. В детской считалочке слово “месяц” меняется на слово “Август”, а “ножик” на “осень”. Мы не дольше секунды сомневаемся, уж не Октавианом ли зовут Августа, но тут же отбрасываем эту мысль как нелепую. Август - это несомненно просто месяц. Однако подобный лёгкий приступ “conspy” делает так, что в воздухе появляется запах осени. Прелестной поры, характерной обострением психических проблем.

я устрашившись спрятался
в пустой с-под вышедшего августа туман
и нет меня не видно,

В этом отрезке много интересного. В частности любопытно, как гладко и естественно совершается переход от приключений Августа к эволюциям лирического субьекта. Изменяющийся ритм отделяет одну деталь от другой, инкапсулирует их, и в тот же момент выполняет сопрягающую функцию. Однако этот шарнир не был бы упругим, если бы не было одной очень важной и малозаметной тяги. На этой детали стоит остановиться подробнее. Просто для того, чтобы обозначить уровень работы с текстом характерный для Олега.

Произнесите вслух слово “осень”. Слышите характерное шипение сдувающегося шарика? А теперь произнесите вслух второй отрывок. Воздух продолжает со свистом выходить их невидимого и не обозначенного нигде шарика. Змеиный шип, словно накинут петлёй на слово “осень” в предыдущей строке и протянут с силой через вторую строфу. Слом ритма выполняет функцию упора, а звукописная конструкция роль прочной и пластичной стяжки. Получается красиво, практично и очень оригинально.

То есть тексты Олега того времени - это именно что конструкции. Некоторые технические решения. Помнится, что первая книга Олега была иллюстрирована техническими рисунками, представлявшими собой руководство по эксплуатации, по-моему, электродрели.

А теперь давайте посмотрим на то, как “собрано” более позднее стихотворение Олега. Вот отрывок, представляющий собой первую строфу стихотворения “От глазной яблони”:

Яблочная слеза от глазного яблока
недалеко падает.
Человек есть волдырь, наблюдаемый
глазом нечеловечества.

Как работает эта штука? “Висящая” подстрока “от глазного яблока” создаёт некоторую асимметрию, которая заставляет нас читать одновременно и согласно знакам препинания, и вопреки им. Мне кажется, что автор потому и решил сохранить тут знаки препинания, что иначе, существующее в следствие наличия, в частности, замыкающей второе предложение точки, прочтение просто осталось бы незамеченным читателем. То есть мы читаем одновременно, как минимум два, находящихся в контрапункте текста. На самом деле текстов больше. Но отчетливее всего проявлены два. Первый существует в соответствии с пунктуацией, а второй, создаётся асимметрией, вызванной “висячей подстрокой”. Второй текст выглядит как “от глазного яблока недалеко падает человек (здесь проваливается “есть волдырь”) наблюдаемый глазом нечеловечества.

Эти переплетающиеся, наподобие корней растений “потоки” текста, создающие отдельные, но взаимодействующие смыслы уже не выглядят механическими конструкциями. Скорее они напоминают какую-то живую ткань. Ветви, нервные волокна, сосуды. На ум приходят биотехнологии будущего из какой-то тёмной и суровой фантастики. Вспоминаются некоторые инопланетные космические корабли, словно бы выросшие в стальных джунглях. Вспоминаются бионические красавицы Гигера с пучками то ли шлангов, то ли проводов там где у тургеневских девиц обычно волосы. Вспоминается конечно графика самого Олега.

То есть такого рода несколько настораживающие конструкции - это тот способ, которым “жизнь” проявляет себя в текстах Олега. И в этом месте прослеживается, как мне представляется очень важный для обсуждаемого корпуса текстов конфликт.

Лирический субьект Олега относится к “жизни” с серьёзным недоверием. Жизнь видится ему именно как загадочная и тёмная vitae. Некоторая, чреватая непременной будущей катастрофой, колоссально сложная совокупность милых, понятных, трогательных и наивных технических процессов. В некотором роде techno - это важная зона комфорта создаваемого Олегом персонажа. В пространстве techno всё просто и привычно, рационально и понятно. Именно поэтому он так настойчиво и пытается это пространство покинуть.

Вот человек идёт,
смотрит под ноги: «вот
моя зона комфорта»,
силится описать её,
что-де зона комфорта — не под
одеялом и не в горячем питье,
а в кромешной промзоне, в промоченных бот-
ах, в оставшемся левом наушнике вот,
ах, в оставшихся ста миллилитр-
ах в топыреном правом кармане, —
и вот,

Мне видятся три основные причины, которые заставляют рассматриваемого героя искать общения с неприятной, опасной и сравнительно неказистой жизнью. Вот первых герой ищет могущества этой самой жизни. Он понимает, что технологии, которыми он владеет - это детские игрушки на фоне устройства живых организмов. Он хочет знать. Естественным образом ты не можешь сказать, что ты знаешь что-то об устройстве мира, если ты ничего не знаешь о собственном своём устройстве.

чтобы узнать о себе
большую часть настоящей правды,
надо встать перед зеркалом,
освободившись от всей одежды,
даже самой красивой;

Второй причиной будет понимание героем той простой мысли, что зона комфорта должна быть покинута, а опасаться жизни попросту опасно. Жизнь представляет собой не тот сорт опасности от которого возможно сбежать. Её нужно встретить и победить. В этом случае персонаж Олега всё ещё остаётся бесплотным юберменшем. Просто теперь он встретил противника ощутимо превосходящего его по силам. Он периодически проигрывает важные сражения. И он естественным образом не может и не хочет сдаться.

главный герой настоящего текста,
застигнутый в чаще стеклянного леса,
подвергается атаке беса.
cтеклянный лес — это просто метафора,
алкогольной отдел супермаркета.

Дальше идёт описание встречи героя с очень неприятными и вооруженными праздношатающимися персонажами. То бишь естественным образом слово “жизнь” означает не только процессы идущие в живых организмах, но и взаимоотношения этих самых организмов. Очень часто такого рода взаимоотношений очень хочется избежать. Но наш герой словно бы не имеет на это права. И тут вступает в действие третий мотив.

из говна, фенотропила,
коньяка и палок
полунощником под вечер
и на радость вам
скоро-скоро глинобитный
выйдет человечек
вместо папы
без шарманки
топать по дворам

То есть третий мотив, толкающий героя к “очеловечиванию” - имеет мистический характер. Герой чувствует некоторую обязанность идти в направление этой самой “жизни”, погружаться в неё, становиться её частью. При этом он так же обязан побеждать собственное отвращение к агрессивной среде, в которую он вынужден погружаться. Он должен любить то, что по всем рациональным причинам ему следовало бы ненавидеть. И он честно пытается вести себя согласно предписаниям. Его поведение отчётливо жертвенно. Я не случайно употребляю слово “герой”, обозначая лирического субъекта Олега. В его поведение достаточно много героического. Однако, как это часто бывает с героическим в этой жизни, высокий градус героизма предполагает низкое содержание рациональных мотивов.

За каким-то интересом
возвращался я не на поезде,
а на велосипеде
сумрачным лесом,
с малым фонариком на носу.
Раздвойники,
вьёлки,
лесницы,
хикиморы,
чёкатиллы и
чёпакабры.
Ну и сожрали меня вместе
с велосипедом.
Фонарик малый во тьме светит,
тьма не объяла его.

В определенном ракурсе, наложенная некоторой мистической силой обязанность интересоваться жизнью, участвовать в ней, а то и любить её, выглядит как необходимость уделять много внимания всякой досадной повседневной чепухе. Из обязанности “идти в жизнь” вытекает возможность искушения “не жизнью”. Есть масса яркой, восхитительной, блистающей острыми холодными углами машинерии, которой было так восхитительно заниматься в юности. Именно поэтому остро необходимо сосредоточиться на всяких мелких бытовых траблах, на городе и комьюнити в которых проводишь львиную долю времени, на обычном собственном поведение. Надо непременно много и кропотливо заниматься обычным, чтобы нетривиальное снова не схватило тебя своими тентаклями и не увлекло в блистающий мир ледяных грёз, где “светло и страшно, неестественно и чисто”.

Лежать на спине — монашество, отсечение воли,
пассивное созерцание, почти никакой боли.
Когда затевается вправо вращенье —
это есть деятельное служенье.

Думаю что правильно будет провести параллель между нынешней сосредоточенностью на повседневности Олега Пащенко и пугающим (меня по крайней мере), изнурительно подробным бытописательством Дмитрия Данилова. Это несомненная конвергенция. Но с конвергенциями обычно случается так, что они возникают при совпадении некоторых вводных условий. Я не силён в теософии и не стану пытаться вывести логику описанной выше конструкции из предполагаемых мистических представлений этих двух авторов. Я просто хочу зафиксировать наблюдение.

Должен таки сказать, что для меня всё описанное мной выше понятно не в большей степени, чем, например, одержимость ампутацией собственной части тела. С моей точки зрения все это очень странно. Сам я бегу от “жизни” со всей доступной мне скоростью. И надо сказать, что я тем счастливее становлюсь, чем дальше убежал.

Думаю что я таки рассказал, что хотел. Выбирая отрывки для цитирования, я обратил внимание ещё и на то, что концентрация того, что хочется процитировать лично мне в этой книге даже выше чем в предыдущей. А вот извлечь отрывок из текста тут гораздо трудней. Фразы плотно сплетены, ткань текста структурно сложна и ворсиста. Местами текст выглядит переусложненым. Простого и понятного механизма, ясным остроумием которого можно было так беззаботно наслаждаться, больше нет. Есть нечто напоминающее колючий куст или дождевой лес. Хитросплетение изобильных приёмов, декоративных (или кажущихся таковыми) элементов, всевозможных машкер (или чего то сильно напоминающего машкеры) . Я не могу сказать даже нужно ли это всё на самом деле? Автору, как говорится, виднее. Однако именно эта каша будто бы необязательного, но, наверное, как-то обоснованного и привносит в пространство книги спутанную, лишенную прозрачных значений повседневность. Это больше не ледяные хоромы, где обитает тревожный нефалем с кристаллическим мечом из отчетливых смыслов в руке. Это непростые изобилующие необязательными деталями места, Ясенево, Новые Черёмушки, где обитает живой человек, чьи цели и мотивы не слишком ясны и чьи слова вовсе не прозрачны. По крайней мере для меня.

Ну и ещё одно. От этой книги мне стало искренне грустно.