Я неплохо помню, как я первый раз услышал песню Игрушка. Был май месяц где-то в самом начале девяностых. Было призрачно, радостно и горько авитаминозно, как обычно бывает в Москве в мае. Я точно помню, что ещё ходил в школу тогда. В одинадцатый класс. То есть это было ни как не позже мая девяносто первого года.

Пахло пылью, железом и гладиолусами. Вообще тот май выдался синюшно, утопнически белым. Я поню, что мой ум был словно обложен ватой. Все чувства притуплены. Я плыл в мире, как пьяная орхидея в прозрачной коробке. И мы на самом деле много пили тогда. И много принимали стимуляторов, всё ещё продававшихся без рецептов в государственных аптеках.

Помниттся, что мы с утра скитались по городу большой компанией. Человек десять. Всех нас перезнакомил Дима Кузьмин. Это было самое начало литературного товарищества “Вавилон”. И я был очарован тем что происходит.

Мне буквально каждый день открывались всё новые и новые люди, на меня обрущивался водопад свежей и невыносимо интересной культуры. Майская Москва воспринималась тогда сущим волшебным лесом.

На закате мы забрели в старое здание журфака МГУ. Никакой охраны там тогда не было. Мы засели в пустой аудитории. Олег взобрался на кафедру с гитарой. Он сидел там, ломкий и чёрный, похожий на богомола, в косом световом столбе от высокого окна полном танцующей пыли. Олег пел “Игрушку”.

Песня поразила меня. Я её буквально сразу запомнил. Но запомнил не “фотографически”, а “ходами”. То есть я запомнил “блоки настроения” и отдельные фразы.

Когда я приехал домой, песня продолжала меня “держать”. Поскольку я не сподобился в тот раз взять у Олега телефон (если честно, я боялся, что Олег примет мою просьбу “телефончика” за ухаживание), я решил восстановить текст песни по памяти. Я ушел в дальние, заброшенные теплицы на окраине города. В царство стекла и решеток. В место, которое казалось мне достаточно странным, чтобы служить декорацией к моему юношескому творчеству. И я записал следующее:

Игрушка у меня была,
Красивая и заводная,
Всегда чехол с неё снимая,
Спиной я чуял два крыла.

Она сочилась, как ноябрь,
На всякий шорох отзывалась,
И чешуёй переливалась,
Как будто чёрная змея.

За нож я взялся. За иглу.
Провёл весь день на кухне сидя,
Я захотел и я увидел
Лишь блёклый трупик на полу.

Игрушка, милая моя,
Сломалась бедная моя,
Моя крылатая змея,
Мой механический цветок,
Мой север, запад, юг, восток…

Я набухаю. Я цвету.
Как змей гадюка извиваюсь.
И чешуёй переливаюсь
Подобно чёрному киту.
Спиною чувствуя мечту.
Не ту…

Записав всё это, я пришел в сильное возбуждение. В том возбуждении я поспешил к своему тогдашнему близкому другу, Олегу Ледяеву. Мы с ним только что начали вместе мутить “эксперементальную группу”. Мы записывали в основном шумовые трэки, используя в качестве инструментов всякие самопальные электронные шумелки. Музыка наша сильно напоминала хорошо ритмованный свист советских радио-глкушилок. Потому я и решил назвать её “Радио Электоронное Подавление”. Как вы уже видимо поняли, песня “Игрушка” стала первой “настоящей песней” группы Радио Электронное Подавление…

Что мне тогда так вштырило в этой песне? Попробую объяснить. Впоследствии, когда тот же Олег Ледяев объяснял гираристу, как должна звучать лидер гитара в нашей команде, он сказал: “Гитара должна звучать, как чудовеще мерзкое, страшное, но слабое”. Именно это близкое мне ощущение собственной чудовищности в сочетании с уязвимостью, меня и зацепило в обсуждаемой песне.

Мне видится, что это наше поколенческое самоощущение. Все мы, люди которых соединил “Вавилон”, чувствовали себя именно что чудовищами. Мы были категорически непохожи на других. У нас были когти, перепочатые крылья и хоботы. Мы переливались чешуёй и проходили сквозь стены, пока все остальные носили треники, малиновые пиджаки, коробки с долларами и паяльники в заднем проходе.

Это ощущение собственной монстрической отдельности давало чувство безопасности. Казалось, что нас ничего вообще не касается. Когда мы достигнем стадии имаго, мы просто заберём то что нам причитается. Участвовать же в текущем разделе смешно и стыдно. И уж совсем никуда не годится подражать мэнстримным ребятам.

То что делали странные, “чудовищные” люди, составлявшие арт-среду в которой я обретался казалось мне тогда невероятно важным. Это было зерно из которого намеревался прорасти новый причудливый, даже не мир, а порядок вещей. Та деятельность должна была изменить саму ткань вселенной.

Собственно об этом мне и говорила песня “Игрушка”. В ней оказалось небывалым всё. Сюжет, настроение, образ героя… Всё было новым, странным, контр-традиционным. Вокруг этого “зерна” новизны хотелось возводить новые ланшафты. Строить новую культуру, на месте руин культуры советской.

Как вы знаете, ничего из того строительства не вышло. Но я хочу, чтобы вы поняли, какими хорошими, искренними, яркими, умными детьми мы были тогда. Как мало мы думали о выигрышах, как мы хотели созидать странное, свежее и поразительное. И каких нечеловеческих, вопиющих, зашкаливающих по несправедливости пиздянок мы за эту нашу хорошесть огребли.

Мне скорее странно, что мы выжили. Продолжаем писать, рисовать, кодить, музицировать, жить. Несмотря на то, что внутри нашей родной культуры нас стремятся извести, как клопов.

Нет. Не как клопов… Как ебаную инопланетную заразу… Как плотоядных пауков из пятого измерения.