Недавно мы разговорились с одним человеком, которого я считаю своим хорошим другом и даже важным учителем. Мы обсуждали роль активного художника в современном обществе. Я сказал, что предпочитаю работать “против людей”, а не “для людей”.

Я отметил, что в генетически общинных, в первую очередь азиатских, культурах, таких как китайская, японская или тайская, деятельность художника всегда и безоговорочно происходит в направление “для людей”. Это одновременно означает и то, что задача “быть понятым” в этих культурах полностью возложена на художника. Никакие игры вокруг “непонятен, зато уникален” в этой конфигурации отношений художника и людей не имеют смысла. Если твою книгу не читают, значит книга не удалась. Разговор окончен.

Само собой, в больших азиатских культурах такое положение вещей обусловлено буквальной биологией азиатского человека. Дальневосточные азиаты получают принципиально больше удовольствия от общения с близкими и от прочих социальных стимулов, нежели европейцы. Это явление подтверждено несколькими исследованиями.

В больших азиатских культурах принадлежность к сообществу и служение ему стОит принципиально больше, чем в Европе. И, следует отметить, что и награда за “верное служение людям” там полагается более высокая, как в эндокринном, так и в социально-финансовом смысле. Однако и наказание для не желающих служить людям отщепенцев предусмотрено очень болезненное.

Забавно, что в американской культуре наблюдается подобный эффект, однако это чистая конвергенция. Культура США в крайней степени индивидуалистическая. Независимость индивидуума в ней обеспечивается личным доходом и больше никак. Отсюда и следует ситуация, при которой книга ценна ровно настолько, насколько хорошо она продаётся. То есть ценность художественного явления определяется только готовностью людей его потреблять. И в этом случае “проблема быть понятым” снова оказывается на хрупких плечах художника.

Само-собой, такие конструкции художественного поля очень неплохо генерят мизантропическое и трудно-понимаемое искусство. Гиперподчинённость личности сообществу порождает большое количество боли и протеста. И носители этих протеста и боли производят и потребляют весь тот объём японской и американской “альтернативной культуры”, который мы имеем.

В результате получается, что объем “альтернативной культуры”, как в просвещенных странах Азии, так и в США всегда немного больше, чем объём “культуры для людей”. Почему так? Ну, например, потому что протест и боль генерятся и мейнстримной культурой и ее антагонистом. А эйфория и покой только мейнстримом, да и то не у всех.

Традиционной альтернативой этому подходу к творчеству является подход европейский. Тут художник мыслится не нуждающимся в основаниях экспертом. Он должен вести свою игру, поскольку только он понимает, что и как надо делать. Обыватель же не понимает ни болта. Ответственность “за непонимание” лежит на обывателе. Но ни каких плюшек это художнику не даёт. Ну разве что обыватель становится мотивирован понимать художника, в случае, если он отчего-то вдруг решил перестать быть обывателем. А на то, чтобы это переставать иногда возникает неплохо профинансированная мода.

В итоге, в результате работы экономики, получается совершенно такая же архитектура, базирующаяся на противоположной идеологии. То бишь по дефолту европейский художник идет против массового запроса, трикстирует, и вообще корчит из себя немытого Рембо в канареечном галстуке. Тем кому удаётся преуспеть на этом пути, ставят памятники. Некоторая часть устает и уходит выполнять массовый запрос, искренне и глубоко ненавидя при этом своего потребителя. Остальные спиваются-старчиваются или же уходят в парикмахеры.

Мы в очередной раз обнаружили, что направленные в противоположные стороны тропки приводят в одно и тоже место. Это вообще часто случается в больших хаотических машинах. Не важно в какой фазе находится колебание. Важна его амплитуда.

Так почему же я выбираю европейскую модель самоощущения художника?

В первую очередь потому что я предпочитаю быть честным с собой и потому что я надух не переношу лицемерия. Я не считаю дефолтного человека не только заслуживающим служения. Я не считаю его приемлемым.

Я имею некоторое представление о биологической машине, которая называется человеком. Я неплохо знаю историю. И я понимаю, что человек в его дефолтном состоянии - это крайне отвратительное животное.

То бишь я не гуманист. Я именно что мизантроп. Мне отвратителен человек в его первоначальном и девственном состоянии. И это отвращение является для меня самого мощной мотивацией преодолевать дефолтного человека в себе.

Важно отметить, что социальная вовлеченность личности может нивелировать её интеллектуальный и нравственный запрос. Например, живя среди русских помещиков-крепостников или среди американских плантаторов-рабовладельцев девятнадцатого века, и любя их (мораль предполагает непременную любовь к ближнему в качестве первостепенной добродетели), автоматически станешь нечувствительным к конюшенным пыткам рабов и традиционным рождественским банным изнасилованиям. А то и вкус ко всему этому преобрести можно…

Это же касается интеллектуальной сферы. Симпатизируя простому кабацкому люду , достаточно быстро утрачиваешь привычку к чтению, умыванию и состоянию трезвости.

Социалисты любят оправдывать пытки и расстрелы тем, что человек - это социальное существо. Я не оспариваю, что человек существо социальное. Я просто понимаю, что социум - это сорт наркотика. Социальные игры дают эйфорию и самоуверенность. Однако глубокая социальная вовлеченность непременно приводит человека к тому, что он начинает подражать принятому в социуме поведенческому нормативу. Это тёмная сторона функции зеркальных нейронов. Мы перманентно неосознанно научаемся. В том числе и всякой мерзости.

Таким образом, в позиции отвращения к дефолтному человеку меньше лицемерия. Она лучше годится для осознанного построения на ней поведенческой стратегии, чем одобряемая общественной моралью позиция лилейного человеколюбия.

Для того, чтобы привести себя в приемлемое с точки зрения разумного существа нравственное и когнитивное состояние, надо сначала увидеть себя без “розовых очков соответствия норме”. Если в округе все насилуют дворовых девок, почувствовать отвращение к насильнику в себе - это вовсе не простое интеллектуальное усилие. Оно требует опоры в виде представления о недопустимости насилия, которое следует почерпнуть из непопулярных в твоём обществе книг. А откуда ещё?

Так же оно требует открытого противостояния общественным нормам. Естественным образом насильники не любят тех, кто не одобряет насилия. Более того, тех кто не одобряет насилия насильники насилуют.

В общем мне видится, что конструктивная мизантропия - это значительно более надежный фундамент для построения творческой и созидательной личности, нежели лицемерное дефолтное человеколюбие.

Человек - это то, что необходимо преодолеть. Это слова Ницше. Однако я не считаю себя ницшеанцем. Я не верю в возможность действительного сверхчеловека. Я просто понимаю, что для того, чтобы превратить дефолтного человека в сколько-нибудь приемлемое мыслящее существо требуются серьезные усилия. А значит, требуется и мотивация, которую решительно негде взять тому, кто лицемерно “любит простых людей”.